Неточные совпадения
Она мне кинула взгляд, исполненный
любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое
блаженство. Княгиня усадила дочь за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с Верой, которая мне хотела сказать что-то очень важное для нас обоих… Вышло — вздор…
Разумеется, я бы тут поклялся в вечной
любви,
блаженстве и прочее и прочее.
Наслаждался внутреннею тишиною, внешних врагов не имея, доведя общество до высшего
блаженства гражданского сожития, — неужели толико чужды будем ощущению человечества, чужды движениям жалости, чужды нежности благородных сердец,
любви чужды братния и оставим в глазах наших на всегдашнюю нам укоризну, на поношение дальнейшего потомства треть целую общников наших, сограждан нам равных, братий возлюбленных в естестве, в тяжких узах рабства и неволи?
Служители божества предвечного, подвизаемые ко благу общества и ко
блаженству человека, единомыслием с нами изъясняли вам в поучениях своих во имя всещедрого бога, ими проповедуемого, колико мудрости его и
любви противно властвовати над ближним своим самопроизвольно.
«Как ψιλή άνευ χαρακτήρας δπαρξις, Бог не может быть мыслим ни безусловным благом и
любовью, ни абсолютной красотою, ни совершеннейшим разумом; по своему существу Бог выше всех этих атрибутов личного бытия, — лучше, чем само благо и
любовь, совершеннее, чем сама добродетель, прекраснее, чем сама красота; его нельзя назвать и разумом в собственном смысле, ибо он выше всякой разумной природы (οίμείνων ή λογική φύσις); он не есть даже и монада в строгом смысле, но чище, чем сама монада, и проще, чем сама простота [Legat, ad Cajum Fr. 992, с: «το πρώτον αγαθόν (ό θεός) καί καλόν και εύδαίμονα και μακάριον, ει δη τάληθές ειπείν, το κρεϊττον μεν αγαθού, κάλλιον δε καλού και μακαρίου μεν μακαριώτερον. ευδαιμονίας δε αυτής εΰδαιονέστερον» (Высшее благо — Бог — и прекрасно, и счастливо, и блаженно, если же сказать правду, то оно лучше блага, прекраснее красоты и блаженнее
блаженства, счастливее самого счастья). De m. op. Pf. l, 6: «κρείττων (ό θεός) ή αυτό τάγαθόν και αυτό το καλόν, κρείττων τε και ή αρετή, και κρεϊττον ή επιστήμη».
Она способна приобрести ее, лишь перестав быть произволом, т. е. слившись с необходимостью, а это может произойти, когда грешники возненавидят свою греховную волю и свободно согласуют ее с волей Божественной, всеобщим царством
любви и
блаженства.
Троицы, взаимному истощанию Божественных Ипостасей во взаимной
любви,
блаженству жизни в Другом и чрез Другого.
Сотворение мира было уже в самом основании жертвенным актом Божественной
любви, вольным самоистощанием или самоуничижением Божества, Его «кенозисом», который находит оправдание лишь в себе самом, в
блаженстве жертвующей
любви.
«Вчера, — пишет она, — была у меня Эмилия, вот что она сказала: „Если б я услышала, что ты умерла, я бы с радостью перекрестилась и поблагодарила бы бога“. Она права во многом, но не совсем, душа ее, живущая одним горем, поняла вполне страдания моей души, но
блаженство, которым наполняет ее
любовь, едва ли ей доступно».
Самое полное счастье земной
любви ничто перед тем
блаженством небесной
любви, что ощущаешь в себе во время наития святого духа.
Распахнулась там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их там постригают!.. А мы?.. Насладимся
любовью и все в мире забудем. Пускай их в часовне поют! Мы с нею в
блаженстве утонем… Какая ножка у нее, какая…»
Обладая этой чистотой для достижения
блаженства небесной
любви, надо умерщвлять в себе все помыслы, все желания, все хотенья телесные и душевные…
— Небесная, мой друг, святая, чистая, непорочная… От Бога она идет, ангелами к нам на землю приносится, — восторженно говорила Марья Ивановна. — В той
любви высочайшее
блаженство, то самое
блаженство, каким чистые души в раю наслаждаются. То
любовь таинственная,
любовь бесстрастная… Ни описать ее, ни рассказать об ней невозможно словами человеческими… Счастлив тот, кому она в удел достается.
— Люди богохульно зовут эту греховную страсть именем того
блаженства, выше и святее которого нет ничего ни на земле, ни в небесах. Пагубную страсть, порождаемую врагом Божиим, называют они священным именем —
любовь.
Если девичье сердце затрепещет первою
любовью в ранней молодости, чистую душу ее она возведет до
блаженства…
Проведет женщина молодые годы в напрасных ожиданьях, сердце у ней очерствеет, и станут ему недоступны чувства
блаженства первой
любви…
«Нет, — говорил он сам с собой, — нет, этого быть не может! дядя не знал такого счастья, оттого он так строг и недоверчив к людям. Бедный! мне жаль его холодного, черствого сердца: оно не знало упоения
любви, вот отчего это желчное гонение на жизнь. Бог его простит! Если б он видел мое
блаженство, и он не наложил бы на него руки, не оскорбил бы нечистым сомнением. Мне жаль его…»
«Где же
любовь? О,
любви,
любви жажду! — говорил он, — и скоро ли придет она? когда настанут эти дивные минуты, эти сладостные страдания, трепет
блаженства, слезы…» — и проч.
Любовь, доселе сдерживаемая, распахнулась в нем, он чувствовал невыразимое
блаженство во всем бытии своем.
Достижение божественной высоты и совершенства, божественной
любви совсем не есть средство избежать гибели и достигнуть
блаженства, но есть самоцель, есть само спасение и
блаженство.
Сострадание есть соединение в страдании,
любовь же может быть соединением в радости и
блаженстве.
Но и на земле извергнутый из рая человек не только вспоминает о золотом веке, но и способен переживать минуты райского
блаженства в созерцании Бога, истины и красоты в
любви, в творческом экстазе.
Утилитарная мораль построена по образцу того небесного утилитаризма, который считает, что добрые дела и
любовь к ближнему полезны для спасения души и для небесного
блаженства.
«Катя любит его… худеет, страдает, так вот что значит эта
любовь… грешная, земная!.. Небесная
любовь к человечеству,
любовь, ведущая к самоотречению, не имеет своим следствием страдания, она, напротив, ведет к
блаженству, она сама —
блаженство! А он? Он, она говорит, не любит ее… он любит меня… она уверяет, что это правда… А я?»
Успокоенный словами Фатеевой, что у Мари ничего нет в Москве особенного, он сознавал только одно, что для него величайшее
блаженство видаться с Мари, говорить с ней и намекать ей о своей
любви.
О, близки, уж близки
любви наслажденья,
Блаженство свиданья, восторг вдохновенья, —
Чего же мне больше, чего?
Взором, казалось ей, полным
любви и
блаженства, смотрел он на нее, пока она говорила, затем склонился к ней так, что дыхание его коснулось ее волос, глаза его впились в ее глаза.
Но не ясно ли:
блаженство и зависть — это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. И какой был бы смысл во всех бесчисленных жертвах Двухсотлетней Войны, если бы в нашей жизни все-таки еще оставался повод для зависти. А он оставался, потому что оставались носы «пуговицей» и носы «классические» (наш тогдашний разговор на прогулке), потому что
любви одних добивались многие, других — никто.
Предстоящее изменение устройства жизни людей нашего христианского мира состоит в замене насилия
любовью, в признании возможности, легкости,
блаженства жизни, основанной не на насилии и страхе его, а на
любви. И потому произойти это изменение никак не может от насилия власти.
Настенька между тем уставила на него нежный и страстный взор, который в минуту
любви мог бы составить
блаженство, но в настоящее время совсем уж был неприличен.
А жизнь только что стала так весело и приветно улыбаться нам обоим, сулила столько счастья, столько радостей и
блаженства взаимной
любви!.. и увы! всему конец теперь!..
«Благодушествуете на острове
любви, среди моря
блаженства… — это вероятно слова Строева, которые она повторяет… — Здесь же не поблагодушествуете… Такое пекло устрою».
— Не лицезрел, не удостоился, да его в Туле и нет, а проживает он в Рудневе, как бы в крепости… На острове, так сказать,
любви, купаясь в море
блаженства… — заплетающимся уже языком говорил Эразм Эразмович.
Один из счастливых поклонников «божественной Маргариты Максимилиановны» вспрыскивал роскошным ужином и великолепными винами «
блаженство взаимной
любви».
Она была существо чисто внешнее, декоративное, не находящее успокоения ни в тихой жизни, ни в
блаженстве взаимной
любви.
— Благодушествуют на острове
любви, среди моря
блаженства. Здесь не поблагодушествуете… Такое пекло устрою… Будете знать!.. Ха-ха-ха! — говорила она, прерываясь и путаясь, сама с собой, глядя своими безумными глазами в пространство.
Эти покупные лобзанья своего рода наркотическое средство, как вино, гашиш и опиум, в котором человек, повторяем, видит суррогат
любви, иллюзию того
блаженства, о котором он имеет только теоретическое понятие,
блаженства, которое, как кажется ему, не выпало на его долю, которое было близко, возможно, но силою разных обстоятельств досталось другому, поразив его этим в самое сердце.
— В Рудневе…
любви…
блаженстве… — повторила упавшим голосом Настасья Лукьяновна.
— Что? это, никак, наш старик? — промолвил Санин, указывая пальцем на закутанную фигуру, которая поспешно пробиралась сторонкой, как бы стараясь остаться незамеченной. Среди избытка
блаженства он ощущал потребность говорить с Джеммой не о
любви — то было дело решенное, святое, — а о чем-нибудь другом.
Но что со мной:
блаженство или смерть?
Какой восторг! Какая чувств истома!
О, Мать-Весна, благодарю за радость
За сладкий дар
любви! Какая нега
Томящая течет во мне! О, Лель,
В ушах твои чарующие песни,
В очах огонь… и в сердце… и в крови
Во всей огонь. Люблю и таю, таю
От сладких чувств
любви! Прощайте, все
Подруженьки, прощай, жених! О милый,
Последний взгляд Снегурочки тебе.
Что Годунов? во власти ли Бориса
Твоя
любовь, одно мое
блаженство?
Нет, нет. Теперь гляжу я равнодушно
На трон его, на царственную власть.
Твоя
любовь… что без нее мне жизнь,
И славы блеск, и русская держава?
В глухой степи, в землянке бедной — ты,
Ты заменишь мне царскую корону,
Твоя
любовь…
— А глаза?.. И мир, и
любовь, и
блаженство… В них для меня повернулась вся наша грешная планетишка, в них отразилась вся небесная сфера, в них мелькнула тень божества… С ней, как говорит Гейне, шла весна, песни, цветы, молодость.
Позвольте просить-с! за наше блаженство-с! совет да любовь-с!
Кучумов (поет). Io son rico! tu sei bella! Так как в моей честности сомнения быть не может, то
любви своей вам откладывать нечего, мое
блаженство.
— О, нет! я жду многого, но не для себя… От деятельности, от
блаженства деятельности я никогда не откажусь, но я отказался от наслаждения. Мои надежды, мои мечты — и собственное мое счастие не имеют ничего общего.
Любовь (при этом слове он пожал плечом)…
любовь — не для меня; я… ее не стою; женщина, которая любит, вправе требовать всего человека, а я уж весь отдаться не могу. Притом нравиться — это дело юношей: я слишком стар. Куда мне кружить чужие головы? Дай Бог свою сносить на плечах!
У осужденного на смерть своя психология. В душе его судорожно горит жадная, все принимающая
любовь к жизни. Обычные оценки чужды его настроению. Муха, бьющаяся о пыльное стекло тюремной камеры, заплесневелые стены, клочок дождливого неба — все вдруг начинает светиться не замечавшеюся раньше красотою и значительностью. Замена смерти вечною, самою ужасною каторгою представляется неоценимым
блаженством.
Ты видишь, как приветливо над нами
Огнями звезд горят ночные небеса?
Не зеркало ль моим глазам твои глаза?
Не все ли это рвется и теснится
И в голову, и в сердце, милый друг,
И в тайне вечной движется, стремится
Невидимо и видимо вокруг?
Пусть этим всем исполнится твой дух,
И если ощутишь ты в чувстве том глубоком
Блаженство, — о! тогда его ты назови
Как хочешь: пламенем
любви,
Душою, счастьем, жизнью, богом, —
Для этого названья нет:
Все — чувство. Имя — звук и дым…
Но если он
Вас любит, если в вас потерянный свой сон
Он отыскал — и за улыбку вашу, слово,
Не пожалеет ничего земного!
Но если сами вы когда-нибудь
Ему решились намекнуть
О будущем
блаженстве — если сами
Не узнаны, под маскою, его
Ласкали вы
любви словами…
О! но поймите же.
И я покинул всё, с того мгновенья,
Всё: женщин и
любовь,
блаженство юных лет,
Мечтанья нежные и сладкие волненья,
И в свете мне открылся новый свет,
Мир новых, странных ощущений,
Мир обществом отверженных людей,
Самолюбивых дум и ледяных страстей
И увлекательных мучений.
Взоры княжны, увлажненные
любовью, то останавливаются на нем, то застилаются черными длинными ресницами; он пьет ее душу в этих взорах, он черпает в них море
блаженства.